«Высота»


Когда мой отец родился в 1906 году в районе подмосковного Домодедово, где гостила семья у друзей Оболенских, судьба еще хранила тайну о том, что из этого местечка и многих других аэродромов будут взлетать самолеты его конструкции, на борту которых будут стоять две первые буквы его фамилии. Так был дан взлет жизни Олега Константиновича Антонова, генерального авиаконструктора СССР. В районе Домодедова его отец – архитектор строил больницу. Здесь на сетчатке глаз младенца впервые и навсегда запечатлилась природа России, красота его Родины, его матери. То, что потом он рисовал по памяти, живя в Киеве в зрелом возрасте, будучи человеком – по профессии – далекой от искусства. Детство продолжилось на Волге, в Саратове, в маленьком имении, где и крестьян-то не было в те времена. Ранее там было душ десять, а потом и вовсе, может, один-два человека, помогающих по дому. Нарисовав маслом этот мир детства лет в сорок пять, он показал его мне и пояснил: «Вот так у нас на Псковщине».

Здесь, в тиши дедовских библиотек он читал книги, сулящие приключения. И когда двоюродный брат рассказал ему об аэроплане Блерио, перелетевшем Ла-Манш, в конструкции которого был всего трехцилиндровый двигатель в двадцать пять лошадиных сил, Олег запомнил фамилию конструктора Анзони. Летательные аппараты стали его мечтой, шаг за шагом становившейся реальностью. Менялись времена. Но не менялась

совесть человека, всегда в графе происхождения писавшего «из дворян». Не менялась и мечта. Так и слышался ему взрослому голос бабушки: «Олег, ты везде свои модели порасставлял».

Конечно, отец был одни из активистов только что созданного местного кружка авиамоделирования. В старших классах он вместе с кружковцами поехал на слет планеристов в Коктебель, позднее ставший Планерским, в честь юных мечтателей, сумевших «сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор».

Отец помнил все сорок семь моделей своей юности, участвовавшие во Вторых всесоюзных планерных испытаниях 1924 года.

Будто видел себя со стороны – в перерывах большой работы «иду по лагерю с вареным вкрутую яйцом в кармане, ломтем ячменного хлеба в одной руке и кистью винограда в другой – рассматриваю другие планеры. Тут и легкий и изящный «Москвич» Лучинского и Чесалова. И солидный «КПИИР» киевского политеха. И необыкновенная, бесхвостая «Парабола» Чарановского. И «Одна ночь» с трехгранным фюзеляжем» - рассказывал он потом мне.

Ребята добирались с Волги в Крым на каких-то платформах. Они не помнили под какими ливнями были они сами, но помнили всю жизнь как промокли накрытые всем, в том числе и их вещами, модели планеров, обшитые бязью. Это кажется мне кадром из фильма. Поколение созидателей другое, чем мои студенты. Вряд ли они поняли бы такой фильм, где никто не думал: «а что мне за это будет?».

Лагерь был разбит на холме Кара-Оба близ Старого Крыма.

Приехав на соревнования по планеризму, участники стали сушить и ремонтировать модели. Модель отца называлась «Голубь».

- У тебя есть плоскогубцы? - услышал отец вопрос. Подняв голову, он увидел обаятельного парня.

- Да, - ответил он.

- Тогда брось мне их в голову, - пошутил тот.

Шутка запомнилась, как и этот день. Ведь «ничто на земле не проходи бесследно. И юность ушедшая тоже бессмертна», - как сказал поэт. Этот парень был Сергеем Королевым, имя которого – как создателя космических кораблей – теперь знает мир. Впоследствии они редко виделись. Сергей Павлович был засекречен. Но когда они говорили по телефону уже известными людьми, казалось, это друзья, расставшиеся недавно и все друг о друге знающие. Будто еще вчера Сергей Королев, взлетавший в планере, попросил отца держать веревку от него, привязанную к колышку. Отец держал, а еще двое держали его за ноги. Казалось, что взлетевшая конструкция его разорвет. Почти в конце полета отец отпустил веревку. Сила была такова, что колышек пробил обшивку планера, что могло бы привести к падению, если бы не завершение полета. Приземлившись, Сергей радовался успеху и лишь позднее заметил повреждение. Он сразу все понял и сказал отцу:

- Еще раз такое сделаешь, плоскогубцами уши поотрываю.

В те времена по всей России находили талантливую молодежь для обучения в ВУЗах. Пришла рабфаковская разнарядка из питерского политехнического и в кружок авиамоделирования отца. Фортуна искала его. Главное было – не разминуться с ней. Претендентов на обучение в Питере было двое. Не знаю, как это сложилось, но товарищ

не стал претендовать на разнарядку, отказавшись в пользу отца. Пронзительная благодарность сердца осталась у него на всю жизнь. Уже известным человеком, он искал друга. Разыскал его сестру и послал ей письмо-благодарность за подаренный ему шанс успеха. Только при поступлении в Питерский политех отец не указал происхождение. Как заставил себя умалчивать о своей родословной, которую хорошо знал, о дружбе предков с декабристами и Рылеевым. Впереди было будущее, на которое работала генетика и интеллект прошлого.

Тишь библиотек, шум коридоров и общежитий политеха, витавшие в воздухе новые технические идея захватили его. Факультет назывался гидроавиационный. Не было еще, собственно, ничего авиационного. Он был присоединен к мореходному, на котором учились конструкторы кораблей со времен создания этого ВУЗа. Теперь первым делом стали самолеты.

Отец рассказывал об общении с молодежью в питерском Осоавиахиме Валерия Павловича Чкалова. О том, как он разбирал и собирал планеры ребят. Поднимал их одной рукой. Пытался в них летать и конструкции скрипели под этаким Ильей Муромцем.

Студенческие друзья – отец, Люшин и Цибин не расставались, обсуждая свои расчеты и модели. Отцу нравилась интеллигентность Цибина. Его семья. Отец – дирижер, мать – оперная певица. Где, как и в его семье, царило искусство, живопись, языки. Когда отец рисовал – чему никогда не учился – его рукой водила генетическая память. Ряд его предков рисовали. Помню его и в среднем возрасте за живописью. Вот он показывает мне как натягивается ткань на подрамник. Вот грунтует холст. Вот смешивает краски, называя мне каждую. Особенно я любила смотреть как он смешивает краски перед выполнением акварельных работ. И, конечно, как малышка увлекалась смешиванием, а не процессом рисования. Отец давал мне альбом. Я рисовала мальчика в красном. Альбом сохранился. Эти рисунки смущают меня неумелостью. Но отец находил в них чувство цвета, фантазию и верил в мое будущее.

Отец рассказывал, как в Коктебеле он не раз видел могучего старца, жившего в причудливом доме. Тогда он, как я, наблюдал за рисованием им акварелей. Он рассказывал мне словно сказку. «Вот кисть, позвенев о стенки хрустальной чаши и напитавшись тончайшей смесью красок, разливает по лазури, мерцающее сияние». Заворожено смотрел он как на листе возникает вечер. Мастер, не обращавший на зрителей внимания, в конце работы написал в углу пером:

«Розовый вечер.

Стеклянные волны.

А по холмам –

Хороводы кустов».

Максимилиан Волошин

Сказки мне папа сочинял сам. Вот передо мной довольно объемная машинописная рукопись отца – сказка про обезьянку Танюшку, которая конструировала самолеты.

Уютно отдыхая вместе со мной дома, в логику детского сюжета папа вплетал и познавательность и свои профессиональные мысли. Ведь интеллектуальный труд тем и отличается от всех видов деятельности, что процесс его в мозгу не прекращаем.

Еще папа делал мне игрушки из папье-маше.

Папа обращал мое внимание на то, что его интересовало. Он предложил мне прочесть книгу французского автора «Штурман». Это написано не хуже Сент-Экзюпери, - сказал он.

Он показывал мне понравившуюся ему поэзию.

Так же помню папино увлечение иностранными языками. К нему – уже генеральному конструктору – приходил репетитор английского. Она занималась и со мной. Приносила кукол с которыми разыгрывались диалоги. Начинались они с того, то кто-то из них стучал в дверь. Задавался вопрос «кто там?». Отец обучался легко. Вскоре он читал выписанные в возглавляемый им институт иностранные журналы. И разнаряжал темы в соответствующие отделы. С интересом читал материалы по уфологии. Его память детства считала этот язык модным, как в окружении В.Набокова. Я тоже хорошо овладела языком. И теперь, будучи преподавателем математики в ВУЗе, я читаю предмет и по английски – для тех, кому это профессионально нужно. 
По-французски отце говори легко. Позднее в парижских авиационных салонах Бурже, старый французский авиаконструктор спросил его:

- Кто Вас так хорошо обучил языку?

- Мама.

Его мама закончила гимназию с золотой медалью. А позднее – на Бестужевских курсах. А сестра его отца – в Смольном. Они многому обучили детей.

С моей мамой отец познакомился, когда она пришла к нему на работу на планерный завод. Ее специальность – прочнист. А его сфера – аэродинамика. Мама считала расчеты на прочность самолетов наукой и искусством. Казалось, не нужны даже компьютеры, которых тогда не было потому, что к работе мозга они прибавили только скорость. Маленькая, симпатичная девушка знала толк в тяжелой технике. И умела ее испытывать на прочность. Как, впрочем, и жизнь испытывала ее. Один из ее родственников был градоначальником Баку. В начале репрессий он застрелился. Позднее мама училась в Москве. Накануне войны они поженились в Каунасе.В тот воскресный день 22 июня 1941 года им очень не хотелось вставать. Когда они проснулись – вокруг было пусто. Сослуживцы эвакуировались. Схватив какую-то пожарную машину, они выехали, узнав о начале войны, вслед за своими. По дороге, отец, уже много терявший в революцию, все вспоминал об оставленных документах и вещах и хотел вернуться. Жена категорически возражала. Не застимулировал он ее и оставленными дома платьями и вещами. Ее чутье было точным: возвращение отрезало бы их от своих, возможно, навсегда.

Завод отца был эвакуирован в Тюмень. На базе грузового планера здесь – в 1941-1942 годах разрабатывался планер для переброски танков Т-60 по воздуху. Летчики осваивали управление танком. Пилотское место было внутри танка. К танку крепили крылья планера. Он должен был выдержать взлет на скорости 115 киллометров в час при максимальной скорости его по земле 50 киллометров в час, крылатый танк буксировал мощный самолет Туполева ТБ-3Ф.

Таких крылатых танков было мало. Буксировать конструкцию, называемую КТ было нечем. Партизаны ждали эту технику. Но заманчивую идею пришлось отсавить. Хотя отец и коллеги все для ее воплощения сделали.

После войны Н.С.Хрущев предложил отцу работу в Киеве с целью созданию самолетов для народного хозяйства.

Стоило ли создавать Ан-2? – писал отец. Сейчас этот вопрос может показаться несколько праздным. На Ан-„ летчики производили 96 процентов авиахимических работ в СССР. Перевозили аэрофлотом до 20 миллионов пассажиров. Американские эксперты назвали его лучшим в мире сельскохозяйственным самолетом.Он же перевозил почту, полярникови геологов. Уникальнасть его в высокой механизации крыльев, коротких взлетных и посадочных дистанциях, простотой пилотирования. За этот самолет отец получил госпремию. Мама не стала получать, отказавшись по причине семейственности.

Отец говорил, что свою жизнь в профессии он десять раз начинал с начала. Первый раз в 1923 году в Саратове, в кружке планеристов, где не было ни руководителей, ни литературы. Итог – создание планера „Голубь” и участие в соревнованиях.

Второй раз – в Ленинграде. Где уже был аэроклуб-музей и другие планеристы. Итог – планер-паритель „Город Ленина”.

Третьий раз – после института, в качестве руководителя конструкторского бюро в Москве, в подвале дома 13 по Садово-Спасской. Они обеспечивали чертежами строящийся в ушине авиазавод.

Четвертый раз – живя в фанерных барапках на новом заводе Питера.

Пятый раз – в Каунасе, где было поручено наладить производство самолетов типа „Аист” в 1940-м году. Прототипом его был немецкий самолет.

Шестой – на новом заводе на базе трампарка в том же городе, где конструкторскую работу надо было начинать с начала.

Седьмой раз – в январе 41 года в Каунасе – наладка серийного производства санитарного варианта его самолета.

Восьмой – в начале войны, в Москве, в новом оборонном КБ строили десантный планер А-7.

Девятый в эвакуации в Тюмени троили крылатые танки.

Десятый – в Киеве. Куда был вызван из Сибири. В Сибирь уехал с целью самостоятельной работы. Итог работы в Киеве – грузовой самолет „Руслан”. И самолет „Антей”. Грузовой „Антей! Участвовал во всех военных действиях своего времени. Его с благодарностью помнят участники войны в Афганистане.

Сколько раз можно начинать с начала? – я могла бы спросить отца. И он ьбы мне ответил: „Да разве можно бросить любимое дело, учти от самого себя?”.

Папа всегда помнил, что за его плечами труд первопроходцев авиации. Папа рассказывал, как в 1965 году на 26 парижском салоне авиации и космонавтики, он увидел фото взлетающих воздушних шаров. При нем была коллекция материалов на эту тему. На отличном французском он сказал:

-​ Господа! Я немножко волшебник. Позвольте вручить вам пригласительные билеты именно на это, которое на фото, состязание воздушных шаров 1908 года!

-​  Невероятно! Это поблинный билет! – фурор был полный.

Я многое терял, - говорил отец. – Но эта коллекция чудом осталась со мной. В ней фотографии первых самолетов. Расписки Сикорского в получении гонорара от Русско-Балтийского завода за чертежи самолета „Русский витязь”. Литография 1917 года под редакцией А.Н.Туполева, Н.Е.Жуковского и К.Б.Лукьянова „Аэродинамический расчет аэропланов”. Пачка пригласительных билетов генерал А.М.Кованько – крупному деятелю воздухоплавания царской России. На билетах даты с 1908 по 1914 год и они из Франции, Германии и Австрии. Среди них был и тот билет 1908 года. История Родины и судьба моего отца - это общая история, общая жизнь.

Папе во всем помогала его жена – моя мама Елизавета Аветовна Шахатуни.

Я (журналист Даша Кашина) спросила Анну Олеговну:

- А правда, что Ваша мама могла управлять как классный администратор, а не только ученый, всем коллективом? Аспиранты тех лет рассказывали: «Стоим накануне научного совета. Волнуемся. Товарищ говорит:

- В прошлый раз Елизавета Аветовна сказала, что мы не мычим и не телимся.

- Ну, - подбодрил его друг – сегодня я буду мычать. А телиться будешь ты».

Анна Олеговна улыбнулась и ответила:

- Да много всякого говорят. Но мало помнят ее добро. Защиту людей от увольнения по пустякам. Как, например, талантливого ученого за участие в чемпионатах по бриджу. И много, много, благодаря ей, уцелевших судеб, особенно после аварии самолета «Украина». Конечно, мама умела руководить – у нее мужской волевой характер, обучать всех, как и меня. Отец советов не давал. У него было просто уважительно отношение к детям, как к взрослым. Он все объяснял своим примером. Как-то так случилось, что я, пятилетняя, ему их давала. Как в моем письме с отдыха, которое долго хранилось в семье. Где я написала ему в конце: «Меньше говори, а больше думай». Над ним долго хохотали.

Профессию математика мне посоветовала выбрать мама.

В школе папа меня не спрашивал об оценках. Его интересовал общий уровень учебы. Мама же уделяла внимание каждой оценке. И я знала, что если получу не такую, как надо, то будет неприятно.

С папой мы разъехались, когда мне было пять лет. Родители продолжали вместе создавать «Антей», «Руслан». Они личности крупные. Где-то здесь и кроется причина развода.

Когда-то до нашей семьи у него был первый брак. Младенцем остался накануне войны сын Ролан. Но всех нас – Ролана, меня, младшых детей Лену и Андрея из семьи с Эльвирой Павловной, специалиста по вычислительной технике тоже работавшей с отцом, он объединял вокруг себя. Мы шли на это потому, что все хотели быть рядом с ним. Он разделял наши увлечения. Он разделял увлечение Роланом техническим дизайном. Со старшим сыном отец сдружил младшего Андрея, закончившего художественный институт и ныне работающего в издательстве. Все мы были потрясены ранней смертью Ролана, которая наступила вроде бы без причины. «У него был тяжелый день», - прокомментировали его близкие.

Я, хоть и математик, по специальности, делала математику по турбулентности полетов, продолжая его и мамину специальность.

Лена закончила московский авиационный институт. Будучи художественной натурой, обучилась во втором ВУЗе и теперь занимается ландшафтным дизайном. Папе бы это было интересно. Ведь тема природы, как он говорил, «у нас во Пскове», тема отдыха на природе каждый выходной, тема украшения своего участка – всегда была близка папиной душе. Ленина дочь живет во Франции.

Помню, как он общался с детьми. В кружке моей дочери очень просили выступить деда. Почти семидясятилетний отец подолгу бывал в Москве. Но он пообещал выступить. В назначенный день возвращения авиарейс задержали на два часа. Отец позвонил: «Я помню о лекции. Но сижу в аэропорту».

Дети решили не расходиться. Ждали. Отец почти прямо из самолета приехал к детям. В приподнятом настроении, бодрый, свежий он шутил с ними. Ну вот откуда у него брались силы!

По характеру папа был сдержанным человеком. Но не всегда мог все сдержать в себе. Однажды он запустив в оппонентов чернильницей, зная, что он прав на сто процентов. Не попал. «Но я и не мог попасть в них. Я же хороший теннисист», - шутил он. Помню, проиграв в теннисе, он со всей силы ударил ракеткой по сетке. Стойка сломалась. Эмоции он имел сильные. Особенно раздражали его глупые люди. Помню, сказал: «Сегодня долго пришлось беседовать с одним дегенералом».

Папа умел признавать ошибки. Как рассказывает мама, он с неожиданной для всех легкостью мог сказать: «Я ошибся. Это надо пережить».

В последние дни жизни, после микроинфаркта он работал. Обсуждал планы на будущее, на 30-40 лет. Плохо ему стало после очередного возвращения из командировки в Москву. У отца уже почти не действовала рука. С самолета его увезли в больницу.

Мы все – как на семейной фотографии – одна семья вокруг отца. Как он это делал? Легко. Как все. Никого вокруг себя поминутно не напрягая. Мы ним и сейчас рядом. Мы знаем как бы он оценил любой поступок, любой факт.

Из книг и энциклопедий на меня смотрит родной человек, тепло рук которого ощущаю.

Беседовала с Анной Олеговной Антоновой

Даша Кашина

 

Конструктор сайтов - uCoz